?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Поделиться Next Entry
Из очерка «Посьет, Суйфун и Ольга» часть 4
Блель
t_rm

Продолжение
Часть 1 здесь
Часть 2 здесь
Часть 3 здесь
Часть 4 здесь
Часть 5 здесь

Адаптировал интересный текст. Очерк написан известным и модным в свое время писателем Всеволодом Крестовским, который побывал на Дальнем востоке в начале восьмидесятых годов 19 века. Опубликован в сборнике «Русский Вестник», №2 1882 г., №№1,2 1883 г.

Текст довольно длинный, я разбил его на несколько частей,  если кто не любит читать, лезть под кат не стоит.  Если только картинки посмотреть ))

Китайское селение Фудин (Шеминь)

(В оригинале Крестовский ошибочно называет существовавшее в то время сезонное китайское поселение Шеминь Фудином. Далее по тексту я заменил название на правильное. В Ольгинском уезде существовала деревня Фудин, однако она была расположена примерно в 12 километрах от устья Аввакумовки, немного выше впадения реки Арзамазовка в Аввакумовку. Прим. Р.Т.)

Н. Н. Росселю, который, будучи флаг-офицером С. С. Лесовского, заведовал, между прочим, адмиральским столом (по-морскому это называется «содержатель»), понадобилось запастись кое-какою провизией к завтрашнему дню, а потому решил он отправиться за нею на поиски в Манзовское селение Шеминь, а чтобы не так скучно было, предложил А. П. Новосильскому и мне - не хотим ли и мы, за компанию, туда же. Новосильский давно уже искал случая купить соболей и тигровую шкуру, а мне просто любопытно было взглянуть на новое место, а потому мы, разумеется, не замедлили согласиться на предложение любезного лейтенанта. Легкая шестерка (шестивесельная шлюпка) живо вынесла нас из Тихой Пристани в залив, а минут через десять мы уже высадились на берег у Манзовской деревни.


Селение Шеминь располагалось у подножия горы Чихачева (Сакена), немного левее того места, где сегодня стоят дома.



Карта, залива Ольги (port  Seymour),
составленная в 1856 году экипажем английского корвета Hornet. Китайского селения на ней нет.  



Ход кеты в притоке Аввакумовки - реке Васильковке (Садаге). Сетябрь 2010 года.

Это селение служит одним из главных капустных становищ а, кроме того, ведет значительный торг мехами. Капустные рынки вообще, а в их числе, разумеется, и Шеминь, с весны и до поздней осени представляют очень оживленную, своеобразную, но далеко не привлекательную картину, с их почти не просыхающей грязью и вечным, чисто китайским шумом и гамом, с которым может сравниться только гам еврейский на польско-литовских ярмарках.


Эту картину, благодаря ясному и очень теплому дню, мы застали во всей ее, так сказать, откровенности. У самого берега, на протяжении доброй полуверсты, непрерывным рядом теснятся бок-о-бок промысловые лодки; одни из них еще наполнены только что привезенною капустой, другие уже разгрузились и ждут загулявшихся батраков, чтобы опять отправиться на взморье; одни подплывают с моря, другие уходят; на многих из них развеваются красные, синие, желтые и белые флажки с какими-то китайскими буквами. Суетня, беготня, ругань... Голые носильщики рысцою трусят себе от лодок к бунтам, сгибаясь под тяжестью тюков капусты. Другие, свалив груз, норовят, прежде чем вернуться к лодкам, поскорее присесть на корточки в кружке своих у костерка и выкурить маленькую медную трубочку табаку, величиной с полнаперстка. Отступя несколько сажен от лодок, на плоском берегу против лесистой лощины, теснятся длинные ряды капустных буртов, и здесь тоже вечная толкотня и гомон: снуют оборванцы рабочие, еле прикрытые какими-то ватными лохмотьями, а то и вовсе нагие; важно восседают или осматривают товар длиннокосые капиталисты-скупщики, в черных шапочках и синих широких кофтах, большею частью с круглыми очками на носу; надрываясь хлопочут коммиссионеры и факторы, записывают что-то приказчики. Между всем этим людом понуро бродят голодные, паршивые собаки, отыскивая рыбьи отброски, и лохмотники-нищие, покрытые корой накожных язв и грязи. Тутъ же нагишом валяются в лужах жалкие пропойцы, до бесчувствия упившиеся ханшином. Далее, за капустными бунтами, раскинулись по берегу и в лощине несколько летних фанз и множество шалашей. И тут точно также вечная, что называется, нетолченая труба всякаго народа: и праздного, и рабочего, покупающего и продающего, который ютится либо в шалашах, либо в лодках, а больше просто под открытым небом как днем, так и ночью с марта по декабрь месяц. Тут всегда тренькает манзовская балалайка, зудят в ушах звуки двухструнной китайской скрипицы, сопровождаемые аккомпанементом там-тама и гонга, представляющего собою нечто вроде медного таза. Но что делает такие места более всего противными, так это вечная и какая-то сложная вонь, которой скорее всего можно дать название специально-китайской вони: это смешанный приторный залах пачули или китайской туши и камфарного дерева с кокосовым маслом и вдобавок еще мешается эта вонь с сильными запахами вяленой рыбы, морской гнили и чадом растительного (кунжутного) масла на котором Китайцы обыкновенно жарят свои лепешки и рыбу. Тут у них воочию и безо всякого стеснения совершается весь обиход их бродячей жизни, со всеми его отталкивающими чертами и отвратительным, не покрытым цинизмом. Рядом с фанзами богачей-скупщиков и промыслодержателей помещаются меняльные, рыбные и иные лавки и небольшая кумирня с деревянными идолами, раскрашенными бумажными Образами и висячими Свитками каких-то благочестивых изречений. Тут же и кухни с трактирами, и чайные, и игорные дома, где в с утра до ночи и с ночи до утра идет беспрерывная азартная игра в чет-нечет, кости и карты; тут и опийные курильни - единственно тихие приюты, и кабаки с разительным, сшибающим запахом ханшина (ханшин - китайская  водка,  отвратительная запахом и вкусом), и гостиница для приезжающих, и наконец, притоны разврата. В промысловую пору, на всех больших капустных становищах, происходят настоящие ярмарки, служащие гнездилищем  мошенников, бродяг и профессиональных хунхузов. Там из-за азартной игры чуть не ежедневно происходят кровавые свалки, насилия и убийства, в запальчивости или с целью грабежа; но эти убийства если и становятся иногда известными русским властям, то разве как-нибудь в последствии по слухам, а на месте они караются либо посредством самосуда, либо судом китайского чиновника, если тот случится здесь на ту пору, но чаще всего остаются вовсе безнаказанными, нужно лишь дать своему чиновнику взятку; да и народ-то все до такой степени бесшабашный, что вид крови и убийства для него самое обыкновенное дело, если даже не зрелище своего рода. Китайцы вообще отличаются замечательным равнодушием к жизни, и картинки, на которых изображаются всевозможные пытки и казни, популярны у них более всего остального, наряду с изображениями самого непристойного, чудовищно - фантастического свойства. Равным образом и у профессиональных рассказчиков-импровизаторов, тоже подвизающихся на капустных становищах и всегда собирающих вокруг себя тесную гогочущую толпу, сюжеты всех повествований вертятся либо на кровавых ужасах, либо на скрабезных похождениях. Вообще, чтобы увидеть манзовскую жизнь во всем ее характерном безобразии, стоить только отправиться под вечер на капустный рынок.

Очень многие из содержателей капустных промыслов имеют прямые связи с Манзами-золотопромышленниками, с одной стороны, и с некоторыми владивостокскими иностранцами, с другой, и связи эти у них заведены не столько по капустному, сколько по золотому делу. Еще со второй половины шестидесятых годов у иностранных коммерсантов и разных авантюристов поехавших в Южно-Уссурийский край, преимущественно из Чифу и Шанхая, завелись связи с китайскими промышленниками-купцами, которые являются к нам под разными благовидными предлогами, а в сущности для того, чтобы при помощи иностранных пройдох легчайшим и наивыгоднейшим способом воспользоваться естественными богатствами этого края. При таких близких связях, одним из первых предметов, обративших на себя особенное внимание владивостокских иностранцев был золотой промысел, но не явный, а тайный, то есть манзовский. Они усердно стали посвящать свой труд и время на посещение тех мест, где уже в давние годы заведомо шла хищническая работа золотоискателей, а также и на  розыск новых месторождений этого металла на материке, а в особенности на принадлежащих нам пустынных островах Японского моря. Разведочные экспедиции этого рода, разумеется, не гласно, совершаются и до сих пор на шхунах, принадлежащих этим иностранцам, причем гласною или официальною целью таких экспедиций выставляется ими коммиссионерская деятельность по части скупки и морского перевоза капусты до Чифу и Шанхая. Они и действительно ее перевозят, но вместе с капустой увозят и воровское золото скупаемое ими у Манзов. Хищники-золотоискатели, намыв себе достаточное количество крупинок, являются со своею добычей на капустные становища, приноровляя свои приходы к известным срокам, когда рассчитывают застать там покупателей которые уже заранее приблизительно условливаются с ними о таких сроках. Скупщики из иностранцев приобретают у Манзов золото не на деньги, а выменивают исключительно на опиум, привоз коего к нам хотя и запрещен официально, но тем не менее существует. Приобретают его эти господа в Шанхае, где продажа сего продукта совершается вполне гласно, официально, под прикрытием английского военного флота, так как эта продажа, производимая из двух плавучих магазинов, составляет монополию, покровительствуемую Английским правительством. Говорят, будто бы специальным коммиссионером наших владивостокских коммерсантов по этой части состоит некий бравый джентльмен, занимающий номинально пост нашего коммерческого консула в одном из городов крайнего Востока, но проживающий большею частью в Шанхае и наезжающий периодически во Владивосток по делам к тамошним иностранцам. По отвозе капусты в Чифу, шхуны наших скупщиков редко возвращаются обратно не спустившись предварительно в Шанхай для покупки новых запасов опиума и сбыта своего золота некоторым из тамошних банкиров европейского происхождения. Таким-то образом наше русское золото, хищнически добываемое Манзами, хищнически скупается у них владивостокскими иностранцами и хищнически утекает в английские, немецкие и американские банки. Владивостокским  же  Россиянам остается  при этом утешать себя только тем, что золота в Уссурийском крае «кажется немного», а между тем по всему побережью, от залива Посьета до бухты Пластуна а на всех островах этой местности, нет того укрытого уголка, где ежегодно не побывали бы шхуны владивостокских коммерсантов. Весьма многие из Манзов, подозреваемые а до известной степени даже компрометированные сношениями со своими бывшими аскольдовскими и иными хищниками, когда до них так или иначе добирается наша власть, обыкновенно ссылаются, в удостоверение своей благонадежности, на хорошую рекомендацию и знакомство с ними все тех же Владивостокских «солидных» коммерсантов, которые действительно и являются в подобных случаях ходатаями и поручителями за этих Манзов. В большие капустные становища на время промысла стекается множество временных пришельцев из Китая. Наезжие китайские купцы являются сюда с целью поживиться за счет местных Китайцев, Манзов, сбывая им ханшин или сули (рисовая водка), табак, сапоги и одежду, в обмен на плоды их промыслов и охоты, а также и на русские серебряные рубли или китайские ланы, достающиеся им в уплату за труд на капустном лове. В одинаковом направлении с этими купцами работают здесь же и владивостокские иностранцы, не перебивая впрочем, друг другу прямой дороги. Золото, как известно, у Китайцев не в особенном почете, они предпочитают ему хорошее серебро; поэтому между нашими коммерсантами и китайскими кулаками установилось как бы своего рода соглашение: ты не мешай мне добывать золото, я помогу тебе добывать серебро, и потому живут они в дружбе и полной солидарности между собою, по пословице «рука руку моет». Весь этот привоз и вывоз никогда не только не облагался с нашей стороны какою-либо пошлиной, но официально мы даже не интересовались проверить чем именно торгуют по всем этим бухтам Китайцы и наши иностранцы и каким путем распространяется у нас опиум, к которому начинают, наконец, пристращаться и русские крестьяне.

Где поселились Манзы, там является гнездо всяческой мерзости, откуда, как из клоповника, зло распространяется на целую окрестность. Но вреднее всего подобные гнезда являются в местах расположения войск. Кроме кабаков, эти пройдохи заводят там игорные дома, и хотя с солдата сдерешь на картах немного, но тут расчет на то, что  проигравшийся  может сквитаться в своем карточном долге какою-нибудь украденною вещью, всегда имеющей для Манзы свою относительную ценность. Ради этого кабачники (они же по большей части и содержатели игорных домов) устраивают в своих притонах тайную скупку и склады ворованных вещей за которые, если ценность вещи превышает сумму  проигрыша, расплачиваются китайскою водкой или трубкой опиума. Все это для многих солдат является великим искушением и соблазном, тем более вредным что, как слышно, не знаю лишь насколько достоверно, иные из них начинают уже, по примеру многих русских батраков, живущих у Мавзов, опиум предпочитать водке. Что влияние подобных притонов, гнездящихся по соседству с казармами, несомненно действует на нравы солдат разлагающим образом, доказывают те насилия, грабежи и убийства, которые в начале семидесятых годов дали для уголовной статистики Уссурийского края заметную цифру.  Манзы одинаково вносят зло как в экономическую,  так и в нравственную сторону жизни местного крестьянства.  В настоящее время уже немало русских крестьян живет в   батраках у более или менее зажиточных Мавзов, и живет не за денежную плату,  даже не за меру проса для своей семьи, а лишь за то, что хозяин вечером, по окончании работы, даст ему выкурить  трубку опиума, да и не всегда еще и целую, а лишь остатки после своей собственной покурки. К несчастию, и это величайшее зло, благодаря Манзам, начивает у нас прививаться и, что всего хуже, прививаться в среде крестьянства.  Кроме  того, здесь весьма нередки случаи, а особенно в голодные годы, что русские крестьяне временно уступают Манзам своих жен и дочерей в наложницы, и опять-таки не за деньги, а лишь за двухпудовый  мешок проса-чумизы в виде помесячной платы. Это еще с давних пор, то есть с шестидесятых  годов, всегда водилось в Аввакумовском округе. Так в одной из корреспонденций «Восточного Поморья» (газета, издавалась в Николаевске-на Амуре) за  1866 год читаем: «Крестьяне (ольгинские) рассказывают, что в минувшую зиму сильно бедствовали, и много еще спасло то, что Манзы по неимению своих женщин, лакомы до наших». Но дело не ограничивается только женским элементом... И все это за хлеб насущный!  Таким образом Манзы в довершение всего вносят растление и разврат в русские крестъянские семьи, эксплуатируя их нужду и голод.

Манзовское селение Шеминь, кроме морокой капусты и трепангов, ведет еще значительный торг звериными шкурами. А. П. Новосильский купил себе там шестнадцать собольих и одну тигровую шкуру, заплатив за первые круглым счетом по шести рублей за штуку, а за вторую тринадцать долларов. Тигр хорош, но соболя, за исключением двух, плохи. Манзы вслед за нашим посещением Шеминя наехали в своих самплангах (узкие лодки, прим. Р.Т.) к борту Европы и навезли с собою множество лучшего товара. Здесь им удалось сделать не безвыгодные дела, так как офицеры накупили у них соболей целый ворох.

Большую часть звериных охот Манзы оставляют на долю Русских, Гольдов и Тазов, а сами довольствуются только ролью скупщиков выгодного товара, и вот в числе скупных промыслов первое место занимаете у них соболий.

Соболь водится по всему Уссурийскому краю и в особенности в хвойных лесах Сихоте-Алиня. По достоинству меха он ниже сибирского, а в южных частях Края, около Посьета и на Суйфуне, сорт его считается весьма невысоким, потому что цвет его шкурки при короткой ости переходит в кофейный, тем не менее даже и этот последний соболь имеет свою цену в Китае, вследствие чего на собольи шкурки всегда находится достаточное число покупателей между Манзами. В бухту Св. Ольги и на реку Тазуши (Зеркальная, прим. Р.Т.) ежегодно являются китайские скупщики этого меха и покупают его у Манзов гуртом частью на деньги, частою на товар, то есть выменивают на порох, дробь, табак, соль, чай и т.п. Местные Манзы оставляют деньги себе, а товар идет у них для Тазов и Гольдов, употребляясь тоже в обмен на собольи шкурки. Каждый Гольд-охотник добывает в год средним числом от восьми до десяти шкурок. Впрочем, размер этой добычи зависит исключительно от белки: если в какой-либо местности в нынешнем году был хороший урожай кедровых орехов, то леса этой местности наполняются белками за которыми идет и соболь, так как для него охота на белок составляет любимое занятие. В таком случае удачный охотник настреливает даже до двадцати соболей. А не уродились орехи - белка перекочевывает в другую местность, где родилось их больше; с нею же уходит и соболь, и тогда хорошо если Гольду удастся раздобыть себе штук пять шкурок. Между тем ему и соль нужна, и порох с дробью необходимы; и чаю хочется; все это он забирает у Манзы в долг в счет будущих своих удачных охот и, таким образом, никогда не выходить из кабалы у своего кредитора, который и назначаете поэтому произвольную цену собольим шкуркам, зачисляя каждую в счет уплаты долга по пятидесяти, иногда, если уж очень хороша какая-либо шкурка, по семидесяти копеек, а сам продает их шанхайскому скупщику средним счетом за два доллара. Скупив соболей по всему Уссурийскому краю, Китайцы сортируют их в связки по десяти штук, так чтобы на каждую связку приходилось по две штуки хороших, три посредственных, а остальные плохие. С этим товаром одни из скупщиков, то есть те которые маклачили в Ольге, на Тазуши и во Владивостоке, уезжают в Шанхай; а другие, наезжающие из Нингуты и Сансиня, скупив товар на Усури и ее горных притоках, отправляются с ним в Хабаровку, куда ежегодно привозится, по свидетельству Н. М. Пржевальского, до 20.000 шкурок. Довольно курьезно, что эти Китайцы-скупщики продают русских соболей русским  же купцам в Хабарове по цене от шестидесяти, до восьмидесяти серебряных рублей за связку, то есть от шести до восьми рублей за шкурку, не делая различия между хорошею и посредственною, а просто назначая цену за целую связку. Таким образом, хабаровские купцы покупают русского соболя уже из третьих рук, и мы видим как цена его, начинаясь от 50-70 копеек, доходить до восьми серебряных рублей, что называется здорово живешь, только потому, что между охотником-Гольдом и русским купцом стоить кредитор первого - Манза, благодаря которому русский купец не может войти с Гольдом в непосредственное соглашение, ибо Гольд, повторяю, находится в полной и вечной кабале у Манзы, получая от него все необходимое для своей неприхотливой жизни. Да иначе оно пока и быть не может, потому что русский купец, если бы и нашелся такой, наедет лишь временно, только для того чтобы купить товар, а затем и прощай до следующего года; Манзы же всегда на месте, всегда тут под боком со своим услужливым кредитом, без которого вечно нуждающийся Гольд никогда не обойдется. Все что сказано в этом отношении о Гольдах, почти в такой же мере относится и к нашим уссурийским казакам, экономическое положение коих, пожалуй, не лучше гольдовскаго; они тоже стреляют соболей, но меньше чем Гольды.

Затем надо сказать несколько слов о манзовской тигровой охоте. Манзы редко сами один-на-один выходят с ружьем на тигра. Сильные ощущения охоты этого рода они предоставляют Русским и Гольдам; сами же ловят тигра в яму на падаль или на живую собаку, до которых, как уже сказано выше, тигры особенно лакомы, или же в капкан и тоже на приманку. Яма устраивается в виде усеченного конуса, обращенного вершиной вверх, так же как и для ловли оленей, только еще глубже, с более наклонными боками и притом непременно в рыхлом грунте; последнее для того чтобы мягкий грунт не мог сдержать тяжелого зверя, когда тот захочет выкарабкаться на свободу, цепляясь за бока ямы когтями. Тигра, пойманного этим способом редко пристреливают пулей, а чаще всего забивают до смерти просто камнями или пускают в него из лука стрелы, так как этот вид охоты, доставляет Манзам безопасный случай выказать свою ловкость и меткость глаза, составляете в некотором роде общественное зрелище и праздник, на который сбегаются чтобы принять в нем участие все ближайшие Манзы -соседи. Зверя же, попавшегося в калкан, всегда пристреливают из ружья. Во Владивостоке редко можно достать тигровую шкуру с зубами, потому что Манзы очень, дорожат тигровыми костями, ценя их не менее 30 рублей за пуд, равно ценится и желчь этого зверя, употребляемая как лекарство в некоторых болезнях. Все эти продукты идут за границу, в Пекин, где желчь покупается фармацевтами, а кости, как уверяют сами Манзы, поступают в «ведение военного министерства; там их высушивают особым способом, затем тращат в чугунных ступках, растирают в мелкий порошок и складывают в запас, а во время войны этот порошок раздается в небольших дозах солдатам, которые по народному поверью убеждены, что если проглотить его с чаем или с рисом, то это магическое средство возбудить в них тигриную храбрость; правительство же находить не бесполезным пользоваться этим суеверным убеждением своих воинов, лишь бы под влиянием его они храбро сражались. С целью возбуждения в себе отваги и ваши Манзы не редко употребляют в пищу тигровое мясо. В прежние годы во Владивостоке можно было купить тигровую шкуру без зубов рублей за 10, с зубами за 25, а теперь на базаре нет ни одной, а когда и попадается порой, то цена ей не менее 50 рублей бумажками. Таким образом, принимая во внимание, что А. П. Новосильский заплатил за свою тигровую шкуру в Ольге только 13 долларов (на наши деньги по нынешнему курсу 26 рублей), его покупку надо признать очень дешевою.

Надо заметить что если есть от Манзов какая-либо польза для края, то она заключается единственно в этом виде охоты, но к сожалению, он менее всех остальных практикуется ими. Вообще, за исключением лова в ямы и капканы, Манзы в деле звериной охоты являются более скупщиками чем стрелками. Они без крайности не считают нужным утруждать себя утомительною ходьбой по болотам и дебрям в погоне за каким-нибудь, хотя бы и крупным зверем, если шкуру того же самого зверя можно безо всяких хлопот купить у охотника-казака или Гольда, который в добавок сам принесет ее к Манзе. Таким образом они у русских и гольдских охотников покупают горностаев и колонков, водящихся в значительном количестве по всему Краю, из коих последний зверек приобретается не столько из-за красивой блестящей желтой шкурки, сколько ради своего хвоста, из которого в Китае выделываются кисти для письма и рисования. Высшая цена за шкурку того и другого зверька не превышает одного бумажного рубля, в Китае же доходить до доллара и более. Лисица, тоже водящаяся здесь в большом количестве повсюду, покупается от трех до четырех рублей за шкуру; за енота и енотовидную собаку, идущих в Манчжурию на выделку шапок и меховых курток -по два рубля за штуку; за теплый, прочный и весьма красивый мех антилопы -  от  двух до трех рублей; за шкуру кабарги, употребляемую на выделку замша и за мешочек мускуса, составляющий органическую принадлежность самцов, от рубля до двух; за шкуру медведя - от четырех до десяти и более рублей, смотря по величине и достоинству. Все это сбывается в Китай, где меха вообще очень ценятся, и потому сбыт их за границей доставляет Манзам прекрасный барыш, не редко приносящий до трехсот и более процентов на капитал, затраченный для покупки звериных шкур (Чтобы дать приблизительное понятие о том, какая масса звериных шкур скупается почти за ничто Манзами для Китая у наших звероловов, я приведу сведения, заимствованные у г. Венюкова о результатах годовой охоты в одной лишь Цимухинской (р. Шкотовка, прим. Р.Т) долине; они обыкновенно настреливают в год до 1.000 оленей, 1.000 коз, 200 енотов, 20 сивучей, 20 лисиц, 50 кабанов и 10 медведей, а долина Цимухе сравнительно с внутренними, а также более северными и в особенности горными частями края далеко еще не так богата зверем уже потому что она заселеннее прочих).

Можно только с уверенностью сказать одно, что не будь между звероловами и наезжими купцами посредников-Манзов, первые получали бы несравненно более барыша за свою охоту, тогда как теперь они едва перебиваются из-за горсти проса.

Вообще польза от манзовского населения для Русских равняется нулю, если не считать что собственно город Владивосток получает от окрестных Манзов отчасти свою чернорабочую силу и большую часть жизненных продуктов, как-то: хлеб (иногда), овощи, мясо, птицу и рыбу. Но для экономического преуспеяния всего Уссурийского края они являются положительно самым вредным элементом, потому что беспощадным образом истребляют естественные богатства этого края. Если исчислить ту сумму, на какую ежегодно истребляется ими наших лесов, да присоединить к ней сумму барышей звероловного промысла, вместе с дорогою ценой пантов и соболей, и посчитать то количество зверя которое гибнет бесполезно для самих звероловов от варварского способа охоты, да прикинуть сюда же капустный и рыбный промыслы, да хищническую разработку золота, да безакцизную продажу сули (самогон), да притом вспомнить что все это беспошлинно и бесконтрольно совершается уже в течение двадцати лет, то окажется, что эти пришельцы высасывают у нас целые миллионы и вдобавок еще разоряют Край, грозя в будущем великим ущербом всей его производительности. Сколь ни горько, но надо наконец сознаться прямо что мы, Русские, находясь здесь в незначительном числе, являемся как бы лишь номинальными господами этого Края, а эксплуатируют и его, и нас другие - Манзы да иностранцы - люди не только нам чужие и несочувствующие, но прямо враждебные.

Вопрос: за что же наконец все это? За какие блага и милости к нам Китайцев позволяем мы им хозяйничать на нашей земли и разорять ее на миллионы?

Смею думать что все это безобразие существует здесь потому что мы до сих пор еще слишком мало знаем этот край, что мы почти совсем не обращали внимания ни на его естественные богатства, ни на его нужды и потребности, которые если когда и удовлетворяли, то далеко не в мере действительной надобности, как, например, в пограничном надзоре; что мы, наконец, доселе склонны смотреть на Край очень односторонне, придавая некоторое значение одному лишь Владивостоку, как будущему военному порту для нашего будущего (когда-то он еще будет!) восточно-океанского флота, да и на этом-то пункте не остановились пока своим выбором окончательно, несмотря даже на то что на него уже ухлопано более миллиона. В экономическом же смысл если Край и существует для России, то лишь с отрицательной стороны, потому что при его плодородной почве, но при отсутствии внутренних дорог, мы даже хлеб для войск, а иногда и для поселенцев, все еще вынуждены пока возить сюда чуть не кругосветным путем из Кронштадта.

Некоторые всю вину сваливают на 1-й пункт Пекинского трактата, в котором сказано что если бы в Крае оказались поселенья китайских подданных, «то Русское правительство обязуется оставить их на тех же местах и дозволить по прежнему заниматься рыбными и звериными промыслами». Но обвинять трактат за все здешние неурядицы и безобразия есть очевидная натяжка, потому что, во-первых, трактат разумеет лишь т поселения какие мы могли застать в Крае в период его формальной передачи Китайцами нашему правительству, то есть в 1860 году, когда, например, Сучан (р. Партизанская, прим. Р.Т.) и Майхэ (р. Артемовка, прим. Р.Т.)  были  почти  пустынны, тогда как теперь там водворилось уже под нашим владычеством и притом в последние годы целое манзовское поселение, приблизительно в 20.000 человек, а появились сплошные пашни на протяжении тридцати верст по долине одной лишь Майх, не говоря уже о Сучане; во вторых, употребив слово поселенья, трактат очевидно разумел только прочно-оседлых Китайцев (а также Гольдов, Орочей и Тазов, как аборигенов страны), тогда как главными разорителями края являются Манзы пришлые, наплыв, прилив и отлив коих совершается периодически, и Манзы временно оседлые суть их пособники и пристанодержатели (Я называю их временно-оседлыми потому что, будучи людьми бессемейными, они, поселяясь в Крае, имеют одну цель - приобрести поскорее и побольше денег, чтобы с ними вернуться на родину. Это уже доказанный из опыта факт. Таковы точно Китайцы и в Америке, таковы и повсюду). Наконец, в третьих, трактат обеспечивает оседлым Манзам занятия только рыбным и звериным промыслами, но о грибном, капустном и прочих не упоминает; равно как ничего не говорится в нем и о праве Манзов жечь и истреблять ваши леса, хотя бы и ради звериного промысла. Стало быть, нет и причины сваливать на трактат все творящиеся здесь безобразия, если только мы чересчур уже широким не в собственную пользу пониманием его льгот, предоставляемых Манзам, не желаем оправдывать свою собственную беспечность и нерадение. Но опять-таки вину в том нельзя сваливать исключительно и на местное начальство. Если бы даже оно было одушевлено наилучшими намерениями (что и бывало), то и тогда не в состоянии сделать ничего существенного, ибо прежде всего у нас нет полного знания своего края, да нет и средств, чтобы узнать его и привести в мало-мальски благоустроенное состояние; наконец,  нет рук, нет достаточного числа надежных и умных исполнителей, которые практически могли бы провести в жизнь правительственные мероприятия.





  • 1
Вернее, вот эти карты, наши родные - Ольгинские.

  • 1